О государственном языке

Справедливы ли были на прошлой неделе ироничные комментарии в СМИ по поводу принятия в третьем чтении закона «О русском языке как государственном языке Российской Федерации»? Попробуем выяснить.

В стремлении законодательно защитить государственный язык нет ничего необычного и уж тем более смешного. Язык способен как созидать государственность, так и разрушать ее. Помните известный библейский сюжет о Вавилонской башне: «И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город [и башню]. Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле» (Быт. 11: 4-9).

Богатство России – в разнообразии культур и языков. Но это не отменяет необходимости бережного отношения и защиты единого государственного языка – русского, роль которого в объединении нас в единый народ, в единое государство, безусловна. Все дело в том – как понимать эту защиту…

Главная загадка – зачем понадобилось фактически дублировать вполне доброкачественный и прогрессивный закон от 25 октября 1991 г. «О языках народов Российской Федерации», который и русскому языку обеспечил статус государственного со всеми вытекающими отсюда последствиями, и другим языкам, на которых говорят россияне, предоставил возможности для развития? Возможно, разгадка кроется в немногочисленных новеллах закона 2003 года. Скажу о некоторых.

Новый закон предусматривает создание двух структур – Совета по русскому языку как совещательного органа при Правительстве РФ и общественно-государственного фонда по русскому языку. Дело даже не в том, что задачи у Совета и фонда в целом будут одинаковые. И даже не в том, что создание подобных структур – прерогатива не законодательной, а исполнительной власти либо Президента. Главное, не нужно обладать фантазией, чтобы предвидеть, какая нескончаемая бюрократическая карусель закрутится вокруг государственного языка России, сколько научных и карьерных амбиций столкнется на этом поле. Зато и сколько людей будет пристроено.

Второе крупное нововведение – положения о защите чистоты русского языка. Казалось бы, благородная задача. Но судите сами о методах такой защиты. Вот статья 20: «1. В официальных сферах использования русского языка как государственного языка Российской Федерации соблюдение культуры речевого общения является обязательным. 2. В официальных сферах использования русского языка как государственного языка Российской Федерации сквернословие, употребление вульгарных, бранных слов и выражений, унижающих человеческое достоинство, не допускается. 3. В целях защиты русского языка как государственного языка Российской Федерации от неоправданного заимствования иноязычных слов, терминов и выражений, засоряющих русскую речь, используются соответствующие им слова, термины и выражения русского языка».

Больше всего мне интересно, как будет контролироваться обязанность «соблюдения культуры речевого общения». Разве что перед поступлением на госслужбу и регистрацией кандидатов в депутаты станут проводиться экзамены… Или законодатель всерьез думает, что, сказав в общей форме об уголовной (!) ответственности, он действительно заставит госаппарат говорить правильно?

Это царь Петр еще мог позволить себе установить, например, такую обязанность для церковнослужителей: «Должен всяк проповедник имети у себе книги Святого Златоустого и прилежно чести оныя, ибо тако приобучится складать чистеишее и яснеишее слово, хотя и не будет Златоустому равное». Но тогда нам придется вводить и петровскую систему контроля, и вообще соответствующий политический режим, чтобы обеспечить «культуру».

Русский язык действительно нуждается в поддержке. Но тогда было бы логично начать с создания особых условий, в т.ч. существенного повышения зарплаты для преподавателей-словесников, ученых-филологов, корректоров и редакторов, пересмотра образовательных программ и т.д. и т.п. Нет, вместо этого бюрократические нагромождения и бессмысленные императивы.

Как, например, будет определяться «оправданность» иноязычных заимствований? По логике закона – административным путем. Тем самым авторы невольно отказывают в доверии «великому и могучему». Напрасно. Россия как страна с богатейшей культурой прекрасно умеет переваривать не такие уж редкие в ее истории языковые экспансии – от тех же петровских «мин херцев», «берг-привилегий», «рекет-мейстеров» до «геликоптеров» и «сателлитов». Ведь только сам говорящий народ стихийно решает вопрос об «оправданности». Вспоминаю, как в конце 80-х моя коллега по институту возмущалась словом «муниципальный», совершенно не обращая внимания на столь же иноземное слово «конституционный», которое за сто с лишком лет стало вполне русским, в отличие, скажем, от немецкого языка, сохранившего свой исконный термин, обозначающий конституцию.

В запале борьбы против заимствований из других языков закон забывает о более страшной угрозе – блатной лексике. Возможно, правда, что под нею он понимает вульгарные выражения. Но тогда всякий раз придется разбираться в контексте употребления, например, слов «крыша», «наехали», «разборка» и проч., которые, к счастью, пока не потеряли и своего прямого значения.

Язык – зеркало состояния, в котором находится народ. И если болен язык, значит больно общество (чем больно, почему и что нужно для выздоровления – отдельная тема). Благими, но заведомо не работающими декларациями государство не только не сможет помочь государственному языку, но и невольно будет вредить ему, провоцируя зубоскальство, не говоря о том, что дискредитируется само понятие «закон». Так что не столь уж и несправедлива была ирония журналистов.

Михаил Краснов, доктор юридических наук